Иногда для творческого взлета поэту недостаточно безумно влюбиться – ему нужно убить свою любовь. Страсть, прихотливо уничтоженная собственными руками, разрушает людское счастье. Но находит свое оправдание в литературных шедеврах.
Явление Карменситы
Когда поэту тягостно, когда супружеская жизнь поэта не задалась и ему душно среди нагромождений обязательств, которые не имеют ничего общего ни с вдохновенной любовью, ни с полетом, он бродит в поисках животворящего источника.
Где только не пытается поэт оставить грызущую его душевную тоску – на вечерах, приемах, можно и в театрах. В театре Музыкальной драмы, например, где так темно, так незаметно, так покойно. И где он слышит голос…
Знатоки в партере улыбались и довольно кивали: прекрасное меццо-сопрано. А для Блока происходящее на сцене было куда большим, чем просто хорошо поставленная опера "Кармен". Перед ним звенела весна, его новая весна в образе неистовой Кармен с рыжими волосами. И он завороженно "средь бушующих созвучий глядит на стан ее певучий и видит творческие сны".
Перед Любовью Александровной Дельмас благоговел весь Петербург. И Блок, отчаянно впиваясь в ее лицо, в гордую линию плеч, в "хищную силу рук прекрасных", бледный и отравленный, каждый вечер после выступления брел за Дельмас до самого ее дома (а жили они на краю города, на одной Офицерской улице!) и ждал, пока загорится над ним ее окно.
Он был не юн и уже знал эту "адскую музыку влюбленности, от которой стон стоит во всем существе и из которой нет никакого исхода". Исхода он и не искал. Спешил домой, в бессонные ночи, переплавлять свою страсть в буквы. И таяли чернила, и стихи, казалось, жгут бумагу.
Весь поэтический цикл "Кармен" Блок создал за две мартовских недели. В нем – вся история его неукротимого чувства: и взгляд, которому нет сил противиться, и пляска страсти, от которой не уйти, и рокот бурь, и губительная прелесть Кармен, и нестерпимое желание поймать ее, танцующую и дикую, в жаждущие руки…. Поэт написал свой роман еще до начала его в реальной жизни. И Дельмас он изобразил той Кармен, которую желал в ней видеть.
Хотя саму актрису он по-прежнему сторонился, не зная, что может ей сказать. И вновь мчался на спектакль, простаивал вечерние часы под окнами, писал откровенные письма… и не отправлял. Скупал в магазинах ее фотокарточки, мало что общего имеющие с оригиналом, и терзался, и был счастлив, и не знал, что ему делать…
Счастливые встречи
Первый шаг был совершен самой Любовью Александровной. Кто-то сказал ей, что она очень заинтересовала известного поэта, и после очередного выступления Блок был представлен смеющейся Кармен.
"...Точно волна, которая покрывает с головой – несколько вечеров напрасных сомнений, отчаяния, злобы – и вдруг, точно на гребне волны – этот Ваш звенящий, звенящий смех первого вечера, и моя неловкость, и Ваши открытые плечи, и розы, открывающие грудь, Ваши руки, овладевающие мгновенно всякой вещью, Ваши сияющие зубы и таинственные глаза; и эта неровность плеч, их застенчивость, и то, что Вы сразу просто приняли, когда я взял Вас под руку, и улицы, и темная Нева, и Ваши духи, и Вы, и Вы, и Вы!"
Теперь счастливый Блок мог отправлять Любови Дельмас свои письма. Всякий вечер они проводили вдвоем: прогулки над неспокойно спящей Невой, стихи негромким голосом, чтобы не разбудить, белые ночи, запутавшиеся в сиреневых кустах Таврического сада, и соловьи, и колдовские глаза той, на которую не налюбоваться…
Любовь Дельмас (настоящая фамилия Тишинская) была выпускницей Петербургской консерватории, успевшей до театра Музыкальной драмы поработать в Киевской опере и даже поучаствовать вместе с Шаляпиным в заграничном турне, исполняя партию Марины Мнишек в "Борисе Годунове". На ее счету было много знаменательных ролей: в "Аиде", "Евгении Онегине", "Снегурочке", "Пиковой даме". Но "Кармен" была для Дельмас самой любимой – может быть, потому, что она сама жадно любила жизнь, танцы и свободу. Впрочем, тяга к независимости не помешала ей выйти замуж и хранить супружескую верность. До встречи с Блоком.
Поэт, уже несколько лет переживавший нестабильные отношения с женой, Любовью Менделеевой, разочарованный в несоответствии страсти возвышенной и любви земной в месяцы очарования Дельмас совсем перестал появляться дома. Менделеева, привыкшая к изменам мужа и сама напропалую изменявшая, отнеслась к этому факту спокойно и, в конце концов, съехала из квартиры.
Теперь влюбленные практически не расставались. И даже начали выступать вместе на сцене: она пела, он декламировал стихи. И наблюдавшие их отмечали, как гармонично смотрятся друг с другом поэт и Карменсита, каким удивительным ореолом подлинного счастья они окружены…
Все – в топку поэзии
"Нет, никогда моей, и ты ничьей не будешь… Сама себе закон – летишь, летишь ты мимо… И этот мир тебе – лишь красный облак дыма, где что-то жжет, поет, тревожит и горит", – писал еще в том знаменательном месяце простаивания под окнами Блок. Предчувствовал. Что? Недолговечность любой страсти, неизбежность расставания?..
"Но я люблю тебя: я сам такой, Кармен", – неистовый творец, который жаждет упоительного счастья, но слишком долго жить в нем не умеет.
Огонь любви вначале подпитывал силы поэта и дарил ему вдохновение. Но потом сжег весь кислород его личной атмосферы – Блок начал задыхаться. Маяться, тосковать, искать выхода – и понимать, что он уверен только в одном: "Я не знаю, как это случилось, что я нашел Вас, не знаю и того, за что теряю Вас, но так надо. Надо, чтобы месяцы растянулись в годы, надо, чтобы сердце мое сейчас обливалось кровью, надо, чтобы я испытывал сейчас то, что не испытывал никогда, – точно с Вами я теряю последнее земное".
Они придумывали тысячи оправданий для своего разрыва – от лживого "мы слишком разные" до туманного "мы расстаемся, потому что должны". Разрыв и в самом деле был мучительным. Блок уходил, но, чувствуя, что буквально умирает без своей Кармен, мчался назад. И Дельмас, не находя в себе сил, оказывалась слабее, чем собиралась быть. Но после – снова попытки расставания, и слезы, и томление, и возвращение писем, засушенных цветов, памятных символов…
Наконец, вдоволь натерзав друг друга, эти двое нашли в себе силы вернуться каждый в свою жизнь. Дельмас с головой ушла в гастроли; страдающий, раненый и полный вдохновения поэт – к письменному столу.
"....Боже мой, какое безумие, что все проходит, ничто не вечно. Сколько у меня было счастья (счастья, да) с этой женщиной. Слов от нее почти не останется…"
Останутся шедевры, ею вдохновленные. На углях безумных чувств можно приготовить даже больше прекрасных поэтических блюд, нежели на открытом огне страсти.
