"Смейся! – говорили мне читатели. "Смейся! Это принесет нам деньги", – говорили мои издатели... И я смеялась".
Тэффи умела это делать: заразительно смеяться над собой и жизнью. Несмотря на убедительно суровый лик последней.
Скромница
Из трех дочерей петербургского адвоката Лохвицкого первой в литературу подалась старшая, Мария. Россия будет знать ее под именем Мирры Лохвицкой и определять по тонкой кружевной поэзии. Литература в крови – от мамы, француженки по происхождению, столбовой дворянки, чуть ли не наизусть знавшей всю западную литературу и частенько разговаривающей стихами.
Надежда Лохвицкая тоже пописывала стихи, но публиковать их наотрез отказывалась – пусть лучше сестра Мирра этим занимается, она уже известна. А то, как это будет выглядеть, если Лохвицкие всем семейством двинутся в литературу?
Рассудив так, Надежда двинулась в… замужество. Очаровательный поляк Владислав Бучинский недолго воевал за ее сердце – крепость пала быстро. Новоиспеченный супруг окончил юридический факультет, получил назначение судьей в Тихвин и отбыл туда вместе с семьей. Молоденькая Надя Лохвицкая старательно исполняла возложенную на себя миссию: занималась хозяйством, холила мужа и честно рожала ему детей. Стихи не забрасывала – полезно же замужней даме хоть чем-то развлекать себя! Но кто-то добрый, ни словом не обмолвившись, отнес листочек со стихотворением в иллюстрированный журнал. А потом показал Надежде номер с уже опубликованным произведением.
Лохвицкая была страшно недовольна. Впрочем, когда из редакции прислали гонорар, это событие приобрело более приятный оттенок.
Покой, и до того зыбкий, был окончательно утерян: литература, разлитая в крови, властно напоминала о себе. Строчки сами выскакивали на бумагу и рисовали бойкий, остроумный психологический портрет людей заката XIX века. Сопротивляться этой силе оказалось бесполезно: Надежда чувствовала – ее ждут.
Дети остались на Владиславе, Владислав – в Тихвине. Лохвицкая взяла себе новое имя и ушла в другую жизнь.
Насмешница
Ироничные, легкие, едкие и деликатные одновременно, запестрели в журналах короткие фельетоны. А под ними имя – Тэффи. …Тэффи, Тэффи… Девочка-шалунья из творчества Киплинга?.. Оказалось: без одной буквы прозвище самого отменного дурака, которого знала Надежда – домашнего слуги Степана (Стеффи). Надя верила, что псевдоним должен приносить удачу, поэтому хорошо бы взять себе имя дурака – дураки всегда счастливы.
Глупец ли Стеффи оказался действенным талисманом, или таки талант не скроешь, но Тэффи полюбила вся Россия. Без преувеличения – вся: от Николая II до полуграмотной прачки. За ее точные слепки с русской жизни вели борьбу газеты и журналы. Никого не оправдывающий и никого не осуждающий смех Тэффи объединял и утешал разодранную противоречиями страну. Чего только стоил тот факт, что горячую любовь императора к творчеству писательницы открыто разделял его непримиримый противник, Владимир Ленин?!
Писательская среда приняла Тэффи легко и дружелюбно. Куприн ценил ее рассказы за "безукоризненность русского языка, непринужденность и разнообразие оборотов речи". А Михаил Зощенко был убежден, что Тэффи владеет "тайной смеющихся слов".
В 1910 году вышел первый двухтомник "Юмористических рассказов" Тэффи. Следом появились духи "Тэффи" и одноименные конфеты. Получив в подарок огромную коробку, писательница обзвонила друзей с приглашением на чаепитие. И в ожидании не заметила, как уничтожила все сладости! Опомнилась, когда ей стало дурно. "Так я объелась славы!" – смеясь, заключила Тэффи.
Эмигрантка
Революция воспринялась поначалу волной эволюции: в интеллигентских кругах завелась мода воспевать закрутившийся хаос. Но Тэффи быстро разочаровалась в действиях большевиков. Она покинула красную газету "Новая жизнь", и это был лишь первый пункт в ее списке потерь: в 1919 году за бортом парохода, на который она вступила в Новороссийске, остались друзья, семья, литературные вечера, кровавый октябрь, больная разодранная Родина… Тэффи эмигрировала во Францию.
"Конечно, не смерти я боялась. Я боялась разъяренных харь с направленным прямо мне в лицо фонарем, тупой идиотской злобы. Холода, голода, тьмы, стука прикладов о паркет, криков, плача, выстрелов и чужой смерти. Я так устала от всего этого. Я больше этого не хотела. Я больше не могла".
Как и большинство русских писателей, Тэффи нашла приют в Париже. Освоившись в богемных кругах, она быстро вернулась к творчеству и вспомнила былую популярность. Много писала для театра: спектакли, поставленные по ее пьесам, собирали аншлаги. Но жизнь в эмиграции, хоть и продолжалась, была "загробной жизнью". Ее опять просили: "Смейся!", и она смеялась, а смех выходил горький, точно бесприютный скорбный вздох.
В 1940 году немецкие войска оккупировала Париж, и, вынужденная остаться из-за слабого здоровья, Тэффи прошла через военные лишения, голод, тоску, забвение. В Америке в 1943 году русский "Новый журнал" напечатал ее некролог. Тэффи только посмеялась – по привычке. Грустная шутка: семья потеряна, сверстники уходят один за другим, "а я все еще чего-то живу. Словно сижу на приеме у дантиста, он вызывает пациентов, явно путая очередь, а мне неловко сказать, и я сижу, усталая и злая".
Литературу Тэффи не оставляла. Окончательно утвердившись в горьком минорном тоне, хотелось ей написать о несправедливо обойденных второстепенных персонажах – Алексее Каренине, например. Но не случилось: в 1952-ом году Тэффи умерла. Ее похоронили рядом с Буниным на кладбище Сент-Женевьев-де Буа.
Отдавая дань русской насмешнице, французская писательница Банин писала: "Тэффи чувствовала особенно глубоко трагичность жизни, но эта трагичность редко проявляется в ее рассказах, написанных простым и ясным языком, в которых преобладает юмор, беспримерный в женской литературе, не только русской, но, я думаю, и мировой".
