Эта молоденькая сеньора была завсегдатаем Маэстранцы, но бои наблюдала странно. То высиживала до самого конца, то уходила после третьего, второго и даже первого выступления. Я подозревал, что она приходит ради какого-то матадора. Некоторое время я вёл график её посещений, сопоставляя с именами выступавших, и очень скоро отказался от своей догадки. Более того, делая заметки, как именно она глядит на пляску в жёлтом круге, я пришёл к выводу, что её интересует бык. Всегда один, особый. Она ждёт и высматривает его от боя к бою. Бывало, что за все шесть выступлений такой бык не появлялся, и тогда сеньора поднималась взвинченной и уходила тяжело.
Из тех одиннадцати тавромахий, что уже прошли в сезоне, мы с ней не пропустили ни одной. Я всегда занимал место на втором барреро, она – на том же или третьем, но не выше. Она хотела разглядеть всё крупно.
Неудивительно, что однажды мы оказались рядом.
Я искоса разглядывал испанку и умирал от любопытства. Я делал ставки на количество боёв, которое она вытерпит сегодня, и примерял к языку фразы, способные задержать её.
Мягкой лепкой губ, независимым видом и манерой поправлять выбившиеся из причёски пряди незнакомка походила на мою невесту. Я с удовольствием сравнил их. Анне тоже нравилось выбраться в одиночку на какое-нибудь широкопубличное действо, мелькнуть, сверкнуть - и скрыться, не дожидаясь его окончания. Мы планировали свадьбу в середине июля, а пока она заканчивала университет. Я же пережидал слякотную весну своей родины в расточительно-солнечной Андалусии.
Коррида увлекла меня, но я не забывал шпионить за соседкой. Она томилась, несмотря на то, что матадоры в это воскресенье были очень хороши.
Однако пятый бой её заворожил. И дело было именно в быке. Когда он выбежал под солнце, всё её тело заострилось.
Чем отличался этот бык от прочих? Он был более одышлив и суров. Он не носился за тореро, а с мрачным видом тёр барьер и поджидал, когда к нему приблизятся вплотную и полоснут яркой тканью по глазам. Тогда он двигался на обидчика, словно локомотив, и явно думал не проткнуть, а раздавить.
Мне бой казался скучным. Сравнивая быка с локомотивом, я вспомнил, что некоторые из гостей должны прибыть на свадьбу поездом – билеты за наш счёт, - и вдумчиво их пересчитал.
На чуть поблёкшем и взлохмаченном песке остались двое: чёрный зверь и мальчик в золотом и белом. Солнце жгло обоих. Бык видел и не видел цель, но неотступно шёл навстречу. Мягким кружением мальчик поворачивался, оставляя тушу позади себя, и обжигался о неё спиной.
От круга шёл розовый пар.
Трибуны дождались удара, чтобы поднять платки.
Моя удовлетворённая соседка явно собралась исчезнуть.
"Что тут за загадка?", - отчаянно подумал я.
- Куда вы так спешите? Разве это лучший бой?
- Ах, будьте хорошим мужем! – вдруг воскликнула она. Точность её попадания огорошила меня. – Будьте хорошим мужем или не женитесь на таких, как я!
- Каких?
- Жестоких, - она рассмеялась. – Впрочем, дело всё-таки в муже. Больше ни к кому я не испытываю подобных чувств.
Моя жизнь кошмарна! Каждый её день – длинная пытка, а мучитель – мой супруг. Я живу за четырьмя стенами и не вижу солнца. Он не выпускает. Только раз в неделю, в воскресенье, когда он уезжает в Кадис к больной матери, которая отсыпала ему и скупости, и злобы, и корысти, но у себя оставила всё равно больше, - так вот, только один день в неделю я свободна! Утром я просыпаюсь рано-рано, чтобы станцевать во всех комнатах нашего дома. Завтракаю на веранде и улыбаюсь каждому проходящему мужчине. Часов в десять я иду в сады Хенералифе: смотрю на небо и дышу цветами. Затем спешу в Триану: там меня ждут подруги. Мы обедаем на набережной, пьём много-много кофе и ругаем всех мужчин на свете. А когда подходит вечер, я на прощание выпиваю с ними два бокала мансанийи – чтобы слегка кружилась голова.
И иду на Маэстранцу. Жду своего мужа. Он выскакивает – такой, каким был этот бык, точно такой. Тупое хмурое животное. Сначала я дразню его, потом ненавижу. Потом беру за рог его упёртую башку, его железную бесчувственную силу, - нагибаю к своим ногам. И убиваю. Шпага входит в самое нутро, в самую кровь, в самую душу! Моей руке тяжело от ненависти. Но ему конец. Его, чёрного и неживого, тащат по песку.
С арены протрубили бой.
Злая сеньора встала и победоносно оглядела меня. Я отвёл глаза; она ушла.
А я остался и видел, как в жадный солнечный круг выскочил последний бык, – и публика взревела тысячью женских голосов.
