Про нас с тобой думают, что мы умные люди. Да уж, такие умные! Трёх слов связать не можем. «Я» «тебя» «люблю» превращаются у нас в мычание или обрывки ничего не значащих разговоров. «Я тут пол подметаю», «Тебя бабушка искала», «Люблю эту дурацкую погоду». И пык-мык – в том же духе. При этом ты прямо и честно смотришь мне в глаза, а в них читается такое! Что бы мне стоило оборвать замкнутый круг пустословия и на твоё невнятное бормотание ответить: «Чего уж тут, парниш, всем всё понятно – у нас нежные чувства друг к другу. Так чего ты мычишь?». Но по каким-то нерешённым обстоятельствам я отвечаю тебе привычным языком: «Да я… пык-мык… мимо проходила, а тебя не заметила… погоду тоже люблю». Ты всё понял, ты прочитал моё нежное чувство, и мы расходимся по разные углы территории, надеясь, что сойдёмся опять.
Мы учимся на разных курсах разных факультетов разных университетов. У нас так много разного, что я не понимаю, как мы вообще можем пересекаться? Кроме привычек, вкусов и мыслей, у нас разные личные жизни. У тебя есть Люба, она не с твоего курса, но это не помешало тебе её заметить, оценить и не мычать при разговоре. Ты с ней бойкий, шутливый и великодушный, и Любе это страшно нравится. Мне бы тоже понравилось, но проблема в том, что ты, похоже, сомневаешься в моих возможных вкусах. Таким, как Люба, может нравиться всё, такие, как я, глотают наживку чрезвычайно избирательно.
Я красива, загадочна и одинока. Толпы молодых людей собираются на факультете, чтобы поглазеть на такое чудо. Если бы ты учился в моём университете, ты бы тоже приходил, но тогда бы мы с тобой не разговаривали: ты бы точно не решился. Моя редкость тебя бы изумляла, а сейчас ты в неё влюблён, о чём знаешь, но не говоришь. Только мямлишь.
Однажды ты напился и пришёл ко мне. Был солнечный март, я только что вкусно поела и готова была простить любую чушь. Но только не тебе. Ты разглагольствовал на удивление выразительно, с оборотами и философскими отвлечениями; ты пускал струи дыма в потолок и на белые шторы – утром моя мама обнаружила их вонючими и поникшими; ты размахивал руками и шмыгал носом – у тебя обострилась аллергия на мои весенние тюльпаны. Оказалось, тебя бросила Люба: ей надоело твоё томление по Неизвестной Даме (значительный взгляд на меня), твои бойкие шутки (поди ж ты!) и твои слюнявые поцелуи (фу! Об этом меня не предупреждали!). Ты почти выговорился и даже приступил к объяснению со мной, но почему-то сразу сник и тут же замычал.
Я прикрыла глаза. Ты тоскливо трезвел, краснел и собирал разбросанные по всей голове нужные фразы. Наверное, если бы Люба почаще видела тебя в такие минуты, она бы осталась. Она бы умилилась. Зато я натурально озверела. Я вытолкала тебя за дверь и решила забыть навсегда. Я даже не поплакала, как привыкла в таких случаях, - я усиленно думала, как начинать своё забвение.
Вначале я напилась. И пошла к тебе. Был поздний вечер, на улице сыро и страшно. Страшно и в подъезде, и на лестничной площадке, и в моей пустой квартире. Ты был трезв, удивлён, растрёпан и, похоже, не один. Может быть, с Любой, что меня совершенно не интересовало. Я покачивалась на пороге и блуждала глазами под твоей рубашкой, визуально пытаясь погладить твою грудь и понять – есть у тебя там волоски или нет? Ты понял значение моего взгляда и смутился страшно. И потащил в свою комнату, сминая в ладонях и оберегая от изрезанных углами стен. В комнате было темно, сухо и безопасно. Музыка не звучала, зато за окном скрипели машины, и тихонько свистела задетая нашими головами люстра. Всё вокруг стало мягким и упругим, и дверцы шкафа, в которые ты меня с силой вдавливал, игриво выталкивали меня тебе навстречу.
А потом мы оказались на шуршащем покрывале непонятного ночного цвета. Я раскинулась под тобой звездой, водила руками по тонкой ткани, создавала шорохи и звуки, похожие на дыхание, украшающие тебя, такого милого, такого смешного…
Странно, но между нами мало что произошло. Я, кажется, заснула под твоим десятым, совсем не слюнявым, поцелуем. А через три часа в комнату постучался твой отец и напомнил, что ты, вообще-то, ему в шахматы проигрывал, и было бы неплохо по-мужски завершить это дело.
Я пошла домой. Я устала. У меня болели губы, голова и остальное тело. Ты оказался таким тяжёлым!
Дома посетили мысли. То, что в твоей комнате предстало как полуобнажённая романтика, в моей спальне видоизменилось в голую нелепость. К тому же на спине обнаружился синяк размером с рубль и формой груши. Всё, пора завязывать. Вчера мои одинокие тосты были за то, чтобы поскорее забыть твоё имя, телефон и голос. Со всем остальным будет проще: внешне ты малопримечателен, твой внутренний мирок изучен мной только по карте, и о наших разговорах жалеть не следует – сам знаешь, почему.
Я решила дать себе испытательный срок длиной в полгода. За это время полагалось тебя не видеть, не слышать, можно только вспоминать, потому что запрещать себе такое бесполезно. Я догадывалась, что мой план осложнит одно обстоятельство: наши дома стоят напротив, и наши окна напротив: я иногда вижу, что показывает твой телевизор. Но я надеялась на лучшее.
А лучшим был ты. Ты был настолько лучшим, настолько, что я всерьёз поставила тебя во главу угла своей архитектурно законченной жизни, и теперь получалось, что она рушится вместе с тобой и без тебя заново не выстроится.
Терять свою единственную жизнь я не могла – не была к этому готова. И позвонила тебе. И бросила трубку. А потом уселась у телефона, сунула ноги в мягкие тапки, поджала их под себя, и стала ждать.
Ты отреагировал нескоро. Наверное, долго изумлялся. Наконец, телефон тренькнул, и потренькал ещё раз пять, прежде чем я сняла трубку и стала в неё молчать. Трубка еле-еле сопела. Я знала, что это звонишь ты; ты знал, что я знаю, что это ты. Но я молчала: выдерживала паузу, загадку и девичью гордость – всё одновременно.
«Алло», - подала голос трубка. «Алло!» - позвала она снова. Я не откликнулась. Я задумалась о высоком – о потолке, на котором топтались первые сонные мухи. И отключила телефон, чтобы ты не прочёл мои мысли.
Перезвонила тёмным вечером. С бокалом красного вина и в томной позе, загадочно задышала в трубку. Ты попросил меня встать с кресла и выплеснуть эту гадость. Я опешила. Представила, как хмельной дух бежит по кабелю, как щекочет тебе ноздри; ты распознаёшь марку… Да, дешёвое. Очень хотелось напиться. Видишь, ты всё-таки можешь читать мои мысли. Угадывать любое движение, не наблюдая меня.
Или наблюдая: из своего окна настырно вглядываясь в мою позу. «Нахал!». «Приходи», - позвал ты.
И я полетела. Но не к тебе, а на остановку. Ловила трамваи, маршрутки, машины. Они, не останавливаясь, скользили мимо. Они не видели меня в сырой темноте, в зябком марте.
Совсем рядом прошла Люба. Я её себе так и представляла: тусклое пальто, синие волосы, вздутые губы. Нелепая какая-то. Серьёзно посмотрела на меня, и я поняла, что ей лет двенадцать и она такая глупая-глупая, бросившая тебя. Она оценила мой взгляд, обиделась и растеклась тенью по асфальту. Настоящий фантом бродит по улицам! Я растерянно захлопала ресницами. Кроме ресниц у меня ничего не шевелилось – настолько я остолбенела.
А тут прибежал ты. И начал водить по моему лицу руками, и шептать всякие нежности, совершенно неуместные, неожиданные, невероятные. Я таяла как эскимо, держалась за твои плечи, чтобы не соскользнуть вниз, представляла себя призраком-Любой и понимала, что так со многими случается – из-за любви. Душа выскальзывает из тела: оттого такая лёгкость, оттого перестаёшь чувствовать почву под ногами. Мы с тобой теперь воздух! Нас не видят машины, нас заполняет свет и лёгкий ветер… По-видимому, это я сказала вслух, потому что ты засмеялся и назвал меня умницей. Я подумала, что здесь ты жестоко ошибся, но, рассудив, промолчала: в конце концов, ты тоже не дурак, знаешь, что говоришь. Наконец-то!
